Получил в подарок книгу бельгийского кардинала Годфрида Даннеелса «Прощение», расскажу, что прочел. Имею тайный умысел. У книги есть подзаголовок: «Прощение: человеческое усилие + подарок Господа», и это второе условие я бы сейчас оставил без внимания — и не потому что я какой-нибудь волк, припрятанный — затаившийся — в овечьей шкуре. Попробую взглянуть, что может человек позаимствовать из католической традиции, католического образа мысли, глубины, тишины, знания, иными словами, обезбожу текст, который именно что к Богу и «выводит». Процесс у меня получается амбивалентный, может статься, и не сработает.

Одно фиаско я уже в этом начинании благополучно пережил. Выписал из книги фразы, которые «зашли» прямо здесь и сейчас — получился небольшой текст страниц на десять, хороший и нечитабельный, и, значит, нехороший. Привели к этому, думаю, два момента. С одной стороны текст заметил (просек), что я его попросту переписываю в надежде, что со всем остальным он автоматически разберется сам, и поэтому — полагаю, из гонора и с некоторым дидактическим умыслом — не захотел поддаться (ладно, ладно, я только попытку предпринял, попытался обойтись без всех этих «в поте лица твоего», опять не вышло, но ничего, потом, на «небес ихь», как когда-то говаривал один из моих детей, будучи на уровне грундштуфе айнс), с другой, такое уплотнение сбило изначальный ритм текста, а он оказался важнее, чем я думал, потому как этот новый голос обрел вдруг какую-то более проповедническую, более благочестивую интонацию. Так что вперед, к новым поражениям!

Братия мои — это первые слова в тексте (формально это пасхальное послание), так что начинается текст удачно, на высокой ноте, тут мы могли бы сразу остановиться, задуматься, существует ли сообщество людей, к которому можно именно так обратиться. Что из себя представляет максимально многочисленная группа, к которой подобное обращение применимо? Насколько братство существует как сила, энергия, вообще, насколько существует такая форма (форма отношений между людьми)? Уже много кто и не один раз писал, что в триаде «свобода-равенство-братство» то свобода действует в ущерб равенству, то равенство — в ущерб свободе, а про братство мы всегда и везде моментально забываем. Неплохое домашнее задание на рождество: подумать (пораскинуть мозгами) — кто брат мне, кого я считаю братом.

Прощение - тема непопулярная, — продолжает автор, — даже упоминать о нем тяжело. Если его-таки упомянуть, тебя тут же посчитают наивным, лишенным малейшего представления об упадке норм морали. Хорошо еще, если начнут подзревать в тайном сговоре с теми, чей политический интерес состоит в замалчивании (Знакомая фраза…). Еще считается, что прощение — добродетель лишь душ чувствительных или героических. Римский папа и Али-Агджа. Словом, исключительное деяние исключительных людей. Прощать можно максимум в мелочах, если же дело принимает серьезный оборот, даже и думать об этом нельзя. Ведь до чего докатимся, если начнем прощать направо-налево.

Похоже, не прощать можно почти всегда, само напрашивается. Как будто ошибиться, упустив возможность простить, становится все более актуальным вариантом. «Стал я нерадив к добру». Прощение в человеческом обществе, — читаем мы, — столь же не заменимо, как кислород в воздухе. Мы можем выбрать: либо самим стать участниками безумной цепной реакции возмездия, либо, взяв себя в руки, отправиться по пути прощения.

Взять себя в руки — важный момент. Тот, кто прощает, одновременно решает от чего-то отказаться. Если мы сокрушаемся, говорит автор, о том, «какие плохие настали времена», то давайте вспомним, что «времена» — это мы сами, больше того, «грешные люди» — это тоже мы. — Как правило, это кто-то другой, гнусный московский наймит. Диктатура просачивается даже в самые скрытые уголки сердца. Где течь, там течь. Но диктатуры уже нет. Только течь.

— так называется первая глава. Автор рассуждает об эпидемии возмездия (месть как наркотик), затем о том, что в отсутствие прощения человечество живет в стрессе, порожденном вечной обидой. В конечном счете каждый подозревает каждого и пытается застраховать себя от любого риска. В итоге никто ничего хорошего в отношении остальных не предполагает. Это я бы даже курсивом мог выделить.

Следующий пассаж звучит так, будто бельгиский кардинал является специалистом по венграм (или это мы — схема лошадиных болезней из учебника по ветеринарии, схема болезней нации наездников из учебника по ветеринарии; подкладываем под седло собственный коллективный невроз, чтобы стал помягче). Такое общество последовательно тупеет. Мы привыкаем все время оглядываться назад, на совершенную по отношению к нам несправедливость. Волочим за собой прошлое, как собственную тень. У нас почти не остается времени интересоваться настоящим или строить планы на будущее. Память терроризирует и иссушает наше воображение. Общество, уткнувшееся взглядом в свое прошлое, рискует заработать атеросклероз.

Что же значит простить? Своеобразие этого действия автор окружает заграждением из отрицаний.

Прощение не есть забвение. Народная мудрость знает это, когда говорит: Простить случившееся я могу, но забыть это невозможно. Забытое человек простить не может, ведь того, что нужно было бы простить, уже не осталось.

Прощение не есть и отрицание. Болезнь не вылечишь, просто вычеркнув ее название из словаря. — Хотя тот, кто пожил в буднях оруэлловского мира, видел не такие уж и безуспешные попытки новояза в этом отношении. Борьба за язык идет все время. — Невозможно простить, отгородившись от истины. Если произошла большая ошибка, мы не можем сказать, мол, небольшая ошибочка вышла, давайте ее тряпочкой прикроем.

Прощение не есть и простое усилие воли. Опа, я тебя прощаю — и дело с концом. Проехали. — Это «проехали» очень для нашего времени характерная штука: оказаться где-то «вне», «за пределами», вместо того чтобы быть, то есть, по сути, отделаться, выкрутиться. Это великий и опасный урок кадаровского режима: можно выкрутиться, можно пересидеть. Если же мы вдруг начинали думать, что свободный человек так не скажет, что это унизительно и недостойно, то отмахивались от этого осознания и перелагали всю ответственность на диктатуру — не то чтобы совсем уж безосновательно. Если же потребность выжить приводила к более дружеским отношениям с системой, то мы отмахивались от побуждения назвать се своими словами. Мы были страной, которая отмахивалась, ею и остались.

Епископ говорит: Зло нанесло нам рану, заставило страдать все наше существо, поэтому в прощение мы должны вложить все свое существо. Прощение — дело не одного единственного мгновения. Это долгий процесс, он требует времени. У него есть начальная стадия, кульминация, оно требует «техобслуживания». Прощение — не продукт, но плод (не сроки поставок, а лето, осень). Из этого также следует, что прощение не происходит по приказу. Нас к нему призывают. Иногда настоятельно. Но в нем всегда остается некая спонтанность, добровольный дар. Сюрприз. Даже Бог удивляется, когда получается простить (а с Ним и все его ангелы).

Прощение также не означает, будто все будет продолжаться так же, как и прежде, как до совершенного греха, будто оно, прощение, стирает все произошедшее. Есть те, кто не хочет прощать именно из-за этого. Дурное деяние оставляет неизгладимый след в истории. У ворот покинутого рая стоит херувим и демонстрирует, что яичницу обратно в скорлупу не загонишь. Есть те, кто из-за этого не в состоянии простить — как раньше никогда уже не будет. Простить — не значит восстановить предыдущее состояние.

Не означает оно и отказа от своих прав. Мы в правовом государстве не жили, долго не жили, поэтому отношение к праву у нас, как бы это помягче сказать, зачаточное. Не чувствуем мы его. Между тем никакой общине не пойдет на пользу, если ее законы нарушают, и эти нарушения так и остаются висеть в воздухе. «Прощаю тебя без дальнейших церемоний» — это не высшая степень прощения, эти самые «дальнейшие» очень даже существуют. Содеянную несправедливость следует исправить — насколько позволяют возможности. Любовь не заменяет право, не нейтрализует его, но доводит до совершенства. Прощение находится в иной плоскости, нежели решения, выносимые правосудием; оно — свободный акт доброты и любви к ближнему, выходящий за пределы строгих обязательств.

Это и не попытка оправдать. По собственному опыту знаю. Оправдывают не столько из трусости, сколько из благожелательности, но в основании все равно самообман. (Тут ведь тоже так: если «он ничего не мог поделать», то и прощать нечего.) — То, что можно понять, нужно понять, но, оправдывая, мы в своем желании помочь, лишаем виновного человеческого достоинства, ведь мы рассматриваем его как того, кто не способен совершить зло. Из самых благих намерений мы отрицаем величайшие ценности — свободу человека и его ответственность.

И еще. Прощать надо не сверху вниз — это унизительно. Вот мы — образец добродетели. Фарисейство, конечно, — великое искушение, хитроумная конструкция (фарисей соблюдает законы, он хороший сын отечества, образец для подражания, порядочный человек…). Пусть прощение останется актом смирения — не только со стороны виновного, но и со стороны прощающего, — читаю я. (Сколько раз мне приходилось слышать слово «смирение», произнесённое с самым что ни на есть ледяным высокомерием!)

Даннеелс считает, что прощение — это удивительное сочетание человеческого усилия и божественной благодати. Человек должен трудиться над собой, но пусть он и Богу позволит над собой потрудиться. И в этой главе рассматривается человеческая сторона.

Мы находим здесь такие подзаголовки: Избегай бумеранга возмездия («Тому, кто собирается мстить, есть смысл начать с того, чтобы вырыть сразу две могилы.» Месть закрепляет прошлое.) Наберись смелости и взгляни в лицо своей тьме. (Как бы странно ни звучало, когда в отношении нас совершается несправедливость, порой именно с нас спадает завеса — мы как будто снимаем маску.) Не оставайся один на один со своей раной! (В беде, в страдании мы всегда до известной степени одиноки. Что если страдание призвано заставить нас осознать, насколько мы друг в друге нуждаемся.) Где было нанесено оскорбление и насколько оно было тяжёлым? (Позволяю ли я инфекции воспалиться и распространиться дальше? Виновный не тождественен своей вине, проступок всегда сложен.) Попробуй простить самого себя! (Пробуй. Первый шаг всегда — понимание.)

Тут является Interruptus (верхом на коне), как я и обещал, — немножко как если бы мы захлопнули детектив прямо перед носом читателя как раз, когда…

В последней главе утверждается, что…

Книга вышла в серии «Бенедиктинские духовные тетради»; ответственный издатель — д-р Астрик Варсеги; перевод выполнен сестрами из цистерцианского монастыря Дом Пресвятой Богородицы. Здесь остановимся, более того, снова запнемся. Кто перевел (или переводчиков было несколько?) — конкретно не указано. Потому что это неважно, не имеет значения. Важно то, что перевод готов, что он был сделан. Но эта сдержанная, не свойственная двадцатому веку манера публикации вовсе не означает, будто за ней не стоят личное усилие, труд, преданность делу, работа. Сестры вставали рано, ложились поздно, в перерывах молились, точнее, молились они все время и параллельно работали. Не выкраивали себя из времени. Как закончили, получили возможность вернуться в безличность. Пока не было закончено — делали, как закончили — работа оказалась сделанной.

Общество сейчас как будто предпочитает действовать прямо наоборот: мы хотим уладить вопрос с просьбой о прощении без собственного участия: пусть прощение будет испрошено, пусть будет прощение, пусть будет мир, пусть будет согласие. Нашу собственную жизнь без нас самих рассказать, иначе говоря, понять невозможно. Пардон, сорян, сорямба — пока только досюда добрались.