Убийство кошки как метафора в современной венгерской литературе

Оксана Якименко

Идея написать эту небольшую статью возникла у меня в 2012 году в Доме переводчика в Балатонфюреде — мы с коллегами, как это принято в этом волшебном доме, сидели вечером за большим кухонным столом и беседовали. Один из коллег иронизировал над чрезмерной, по его мнению, привязанностью людей к кошкам и рассказал, как в детстве мучил кошек, что, по его мнению, было совершенно естественно. Я возразила. Подключился еще один коллега — его аргумент состоял в том, что современному человеку хорошо бы уйти подальше от своих средневековых предков, любивших поглазеть на ловких свежевателей кошек и собак, ходивших в свое время по европейским ярмаркам и умело сдиравших кожу с несчастных животных одним движением на потеху публике. В шаге от разговора о публичных казнях я отправилась спать. Но тема не давала мне покоя — я стала обращать внимание на обилие эпизодов фелицида в венгерской культуре, вот и получился доклад, а потом и статья. На самом деле, примеров таких в венгерской литературе и кино куда больше.

Убийство кошки как метафора
в современной венгерской литературе

Жестокое обращение с животными — частый сюжет европейской литературы. Если в системе ценностей современного человека издевательство над животным чаще воспринимается как отсутствие человечности, то в Средние века и на заре Нового времени мучение животных представлялось не просто общепринятым развлечением или неизбежной необходимостью, но частью народной культуры, вобравшей в себя элементы древних ритуалов и религиозных обрядов.

О жестокости к животным как проявлении одной из тенденций народной культуры см, например, у Бахтина в работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» (1965). Символическим смыслам насилия над кошками посвящена глава «Рабочие бунтуют» в книге Р. Дарнтона «Великое кошачье побоище» [Дарнтон, 2002]. По свидетельствам многих авторов, свежевание живых кошек (и собак) было популярным развлечением на городских ярмарках — особым искусством считалось снять шкуру с живого животного. Во многих мифологических системах (в том числе, и в финно-угорских, например, у вепсов) кошка — таинственное существо, способное путешествовать между мирами, поэтому ее убийство приобретает дополнительный смысл в фольклоре, не говоря уже о связи кошек и ведьм.^*

^*См. также статью «кошка» в «Словаре живого великорусского языка» Даля, где упоминаются «кошатники», «кошкари», «кошкодавы» и «кошкодеры» — разъезжавшие по деревням торгаши, которые меняли мелочной товар на кошек. «Выменяв кошку и убивая ее тут же о колесо, кошкарь приговаривает: не я бью, хозяйка бьет!» При этом, убийство кошки отнюдь не оправдывается. Свидетельство тому — приведенные там же пословицы: «Кота убить — семь лет ни в чем удачи не видать»; «У кошки котя — то ж дитя» и т. д.

Именно эти два подхода — фольклорно-карнавальный и метафорический — можно выделить, анализируя многочисленные сцены убийства животных в венгерской литературе второй половины (и особенно конца) ХХ в.^*

^**Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Еще в начале ХХ в. идея насилия над животными как сублимации агрессии, вызванной безразличием окружающего мира прослеживается у Гезы Чата в новелле «Убийство матери» (1908). В ритуальном убийстве кошки признается и Лёринц Сабо в книге «Воспоминания и публицистика» [Szabó, 2003].

Герои новеллы Чата, братья Витман, после смерти отца отчаянно ищут любви матери, но не находят ее и в безудержной агрессии начинают мучить животных.

Неисчерпаемый интерес составляла для них мистерия боли. Нередко, по обоюдному согласию, они мучили друг друга — били или щипались. Мучить животных превратилось для них в серьезную и естественную страсть. Братья уничтожили целый легион кошек, цыплят, уток, постоянно совершенствуя способы пыток. И об их делах никто не знал.^*

^*Здесь и далее перевод автора статьи, О.Якименко.

Жестокая привычка позволяет мальчикам без особых сомнений убить и мать, чтобы отдать ее украшения девушке из публичного дома — единственной, кто проявляет к ним хоть какое-то участие.

Во второй половине ХХ века чаще всего жертвами таких истязаний становятся кошки. Достаточно упомянуть лишь несколько самых известных произведений: «Куриные головы» Дёрдя Шпиро (новелла 1985 г. и одноименная пьеса 1987 г.), рассказ Петера Хайноци «Эта кошка…» (1962), романы «Прогулка» Аттилы Бартиша (1995) и «Сатанинское танго» Ласло Краснахоркаи (1985), а также циклы стихов Жужи Раковски и Юлианны Мрена.

У одних авторов подобные проявления насилия связаны с «темным желанием убивать» и «обморочным равнодушием»[Куприн, 1971, 267] современного человека, который от убийства кошки легко переходит к уничтожению себе подобных. Так в новелле и пьесе Шпиро убийство животного — «репетиция» убийства Старухи, свидетельство исчезновения морали и абсолютной потерянности Мальчишки и его Приятеля. Через отношение к бесчеловечному поступку автор характеризует практически всех персонажей. Старуха (вроде бы неприятная, на первый взгляд — приносит кошке отрубленные куриные головы, ведь та тоже хищник) после убийства кошки почти что теряет рассудок, ведь та была единственным близким ей существом; «приличный», но совершенно лишенный сострадания Учитель равнодушно повторяет: «…все-таки пожила хорошо» и одергивает Старуху, когда она называет убийц кошки «зверьем». Соседка реагирует на убийство кошки, как на новость из бульварной газеты, смакует детали («наверное выглядит жутко, глаза, поди, выкатила») и подходит к случившемуся практически и по-деловому (именно она высказывает мысль о том, что кошка — это только «пока», а дальше жертвами могут стать и люди"). Вконец оскотинившийся Отец на известие о преступлении сына говорит: «Молодец. Так и надо». Молодой милиционер смеется над Старухой, когда та хоронит кошку во дворе. Печаль о кошке заставляет и саму Старуху осознать, что раньше она «не умела любить»

Таким же свидетельством одиночества и одичания и прообразом человекоубийства служит сцена издевательства над кошкой в «Прогулке» Бартиша. Экспозиция романа запускает бумеранг, который затем вернется к герою. Узнав, что кошки всегда приземляются на лапы, мальчик запихивает несколько бездомных котов в мешок и скидывает их с чердака во двор, прямо на камнедробилку. Правда, некоторым критикам кажется, что «в брутальности все же есть некая болезненная ирония, детская наивность» [Bodor, 2002]

Mотив убийства кошки не ограничивается рамками «гуманитарной» метафоры и нередко носит метонимический характер, отсылая читателя к древним символам и практикам. В коротком, драматичном рассказе Хайноци «Эта кошка…», например, убийство кошки и последующее надругательство над ее трупом служат ритуалом замещения, позволяя героям перенести на мертвое животное свои страхи и агрессию (жестокая игра происходит на фоне трагических событий 1956 г.). Цель ритуала — как можно точнее и агрессивнее показать остальным, кого или что каждый из участников этой жестокой игры ненавидит больше всего.

Длинный схватил стрелу и всадил ее в кошку. Но кем же она может быть? Надо что-то серьезное придумать, не такую ерунду, как Толстый. Но что? Надо сказать такое, чтоб остальные не могли собезъянничать, такое, чтобы сразить всех наповал.

[…] Чтобы потянуть время, Длинный орал как оглашенный и скакал вокруг кошки, делая вид, будто игра доставляет ему такое же удовольствие, как и остальным.

Вдруг глаза у него загорелись, точно его озарило.

— Чтоб сдохли все фа…

Он запнулся на слове, неожиданно задумался, как правильно произнести — фасишты или фашисты. Мальчик покраснел и, как человек, который в самую последнюю минуту сообразил, что надо произнести наверняка, громко выкрикнул:

— Кто эта кошка? Жиды пархатые! Чтоб они все сдохли!

Длинный воткнул стрелу в кошку и оглянулся кругом, сознавая, что употребил именно такое слово, над которым никто смеяться не будет.

Однако, когда очередь доходит до последнего мальчика, Рыжего, тот бросается на кошку с кулаками, а потом прижимает к груди и кричит: «Кто эта кошка? Папа, скотина, и мама, чтоб их обоих! Суки, сволочи, жмурики проклятые! Папа и мама!»

Тут игре приходит конец — остальные участники знают, что за восемь дней до этого родителей Рыжего убили, полоснув по ним очередью из автомата, когда они стояли в очередь за картошкой. За ритуальным убийством кошки, по словам Золтана Сердахеи [Szerdahelyi, 1992], стоит не просто природная детская жестокость, но «личные последствия конкретной национальной трагедии».

Еще более сложную метафору выстраивает в «Сатанинском танго» Краснохоркаи: девочка Эштике сначала мучает и отравляет кошку, а затем принимает яд сама, не выдерживая существования во внечеловеческом пространстве.

Данный топос встречается в современной венгерской поэзии, эссеистике, однако, по нашему мнению, его следует рассматривать не как выражение «садистских наклонностей полубезумных писателей» [Дарнтон, 2002, 109] но именно как обращение к фольклорным мотивам, с одной стороны, и средство психологической характеристики героев, — с другой.

Следует отметить, что убийство кошки как метафора прослеживается не только у прозаиков и драматургов. Подобный сюжет можно найти и в стихах, и в текстах песен. Так в песне группы KFT «Кошка на шоссе» (1982) описывается ситуация, когда сбивший кошку водитель как ни в чем не бывало едет дальше («Водитель нашел новую тему, и настроение у него исправилось»), кошка остается лежать на шоссе («Она уже все пережила, время идет без нее»), а ее хозяева погорюют, но потом примирятся с потерей («успокоятся, раз уж так вышло»). В песне группы Anna and the Barbies уже прямо говорится, что сбитая машиной кошка символизирует душу («Может, кошка была моей душой. Может, я это заслужила»).

Особая тема — убийство кошки (и других животных) на съемках фильмов. Если с точки зрения художественной мотивировки все более или менее совпадает с литературными убийствами, то использование живого животного на съемках заставляет говорить уже не о смысле метафоры, но об основополагающих человеческих ценностях. Беле Тарру — автору фильма, в основу которого был положен роман «Сатанинское танго», пришлось долго объяснять, что с кошкой, на самом деле, ничего не произошло, на съемках за ней наблюдали ветеринары, а потом режиссер якобы взял ее к себе.

Самым скандальным случаем убийства животных в кадре стал фильм Золтана Теплера «Святоша» (Álszent, 2007). Члены жюри 38 венгерского киносмотра даже подали петицию о лишении автора главного приза. Это, увы не единственный пример жестокого обращения с животными в венгерском (забой свиньи в «Таксидермии» Дёрдя Палфи, убийство лошадей в «Элегии», расстрел волков в «Сыновьях человека с каменным сердцем» Золтана Варкони). и мировом кино.^*

^*В частности, за убийство животных на съемках часто критиковали Андрея Тарковского. Однако, по мнению актёра Николая Бурляева, жестокость Тарковского по отношению к животным была оправданной, она «диктовалась художественными задачами», так как «нужно показать жестокость, чтобы подвести зрителя к осознанию ее бессмысленности».

Встречается, естественно, в венгерской литературе и глубоко гуманистическое отношение к кошкам, чья жизнь и смерть уподобляется человеческой жизни и смерти. Так в произведении Алан Польц «Кошачий роман» (Macskaregény, 1995) смерть кошки Пицур автор — не только известная писательница, но и крупный специалист по танатологии, работавшая в хосписе, — описывает точно так же, как и смерти близких ей людей, провожает животное с участием, лаской и старается сделать ее последние минуты менее мучительными.

Я смотрела на малышку Пицур. Чувствовать надо, когда можно дотронуться до умирающего. Положу руку ей на живот, чтобы успокоить, дать понять, что она не одна, я рядом. […] Она лежала спокойная и прекрасная. Живот едва вздымался от дыхания. «Терминальное дыхание,» — подумала я. Такое мы часто наблюдаем у больных, осталось всего несколько минут. Но каким бывает терминальное дыхание у кошки? […] Когда к вечеру я вернулась, на веранде стояла коробка. Тельце Пицур уже одервенело, застыв все в том же мягком движении. Миклош рассказал, что после моего ухода пришла уборщица Ката — я не ждала ее в тот день, не могла предвидеть. Ката начала пылесосить — как раз в моей комнате. Малышка Пицур вздрогнула, мяукнула. Она всегда боялась звуков пылесоса.

Рядом с умирающим нельзя шуметь, слух, обостряется в такие минуты. Так и не смогла я, сама сотрудница хосписа, помочь кошке спокойно умереть.

Тем не менее, последний пример представляет собой, скорее, исключение, нежели правило. В целом, смерть (убийство) кошки в венгерской литературе, на наш взгляд, в большей степени несет метафорический или метафизический смысл, отсылая читателя к традиционному восприятию этого животного. Такое отношение отличается от доминирующего в современной городской культуре представления о кошке как о декоративном животном, «почти человеке» и, наконец, культурном меме.

Фото: Fortepan / Konok Tamás id

Вернуться на главную страницу