Погода стояла засушливая, на листьях акаций, неподвижно выстроившихся вдоль берега Шеды застыл слой серой пыли толщиной в палец. Ни одно облако не отбрасывало тень на дальние холмы, желтый и красный сливались воедино, слепя своей яркостью. Деревня тянулась по подножию холмов — колокольня церкви возвышалась над домами, точно сухой стебель тростника. Дождя не было уже много недель, колодцы источали тяжелый, затхлый запах. Когда из них черпали воду, она стекала с днища вязкими каплями. Воробьям стоило едва взмахнуть крыльями, чтобы поднять пыль со дна заросших чертополохом выбоин; холмики кротовин разбегались жемчужными струйками от малейшего ветерка. Тишина, свет, мерцающее, точно вуаль небо пульсировали от надоедливого стрекота кузнечиков. У подножия холмов раскинулось огромное пастбище, пустыня с клочками кустарников. Однообразие его лишь изредка оживляли белые вспышки пастушьих сторожек, узкие полоски пожелтевшей кукурузы, да разбросанные поодаль постройки бывшей помещичей усадьбы с рядами пирамидальных тополей. Еще дальше, за усадьбой, в воздухе парило густое облако пыли. На первый взгляд оно казалось неподвижной, вибририрующей на месте громадой света, но за ним происходило движение, медленное, закручивающееся вихрем движение: сотни коров, телят и волов топтали выжженную траву, рыли копытами солончаковую, песчанную землю. Перед влажными яблоками их глаз жужжали миллионы жуков, заполняя морщинистые борозды век, залепляя изъеденные потом рубцы, окрашивая черным розовое вымя. Напрасно коровы мотали рогами — жуки только отлетали немного, а потом снова разом облепляли их. Неповоротливые тела беспомощно вздрагивали от нападения, пыль, толстым слоем покрывшая шерсть, размазывалась по коже скользкой грязью. Животные ступали след в след так плотно, будто были все время вынуждены идти по узкой дощечке, и на всем этом огромном пастбище у них было право лишь на один-единственный кусочек земли; будто зной окружил их кольцом, перешагнуть которое они могли только если бы навалились единой волной. То были не сотни и сотни коров, но единое, наводящее ужас тело, и если одна останавливалась, остальные неудержимо влекли ее дальше. Потрескавшимися копытами они устало топтали ставшие общими лепешки, размазывали слюну по телам друг друга, на крупах и ногах темнел скатавшийся в комки навоз, там, где он въедался в шерсть, виднелось натертое до крови мясо — и все равно ничего кроме терпения и пугающей кротости они не проявляли.

Рядом со стадом брели двое: старик и парень-подросток. На рассвете они встречались посреди пастбища, а в сумерках расходились каждый в свою сторону; утром выгоняли коров в лес и только уже после полудня гнали их обратно, неизменно совершая свой путь, подобно солнцу. Два стада — колхозное и деревенское — быстро привыкли друг другу, как и эти двое.

Старику было за шестьдесят. Если он на что и смотрел, то смотрел подолгу, на бугристом лбу полосками оседала пыль, когда сплевывал — на зубах скрипели песчинки. От стада далеко не отходил, предпочитал идти рядом, отдыхал тоже с коровами — какая поближе окажется, к той и прислонялся. Ноги обматывал тряпками до колен, из-за чего голени становились толстыми, как у паука. Передвигался он в этих онучах так, будто тащил за собой семь столбов. У паренька ноги были еще не обмотаны, но мозоли уже наросли, и он не замечал, если наступал на колючку. Лицо у него было костистое, в веснушках, штанины едва прикрывали колени. Рубаху младший пастух не заправлял, носил навыпуск, так всегда можно было лоб вытереть, когда вспотел. Периодически паренек перекидывался словом с собаками, отсылал их прочь, подзывал к себе, взлетала птица — произносил вслух ее название, теленок отставал — сам загонял его обратно в стадо. Все подмечал. Видно было, что ему не хватает тех скупых слов, что выдавливал из себя старик.

Четыре овчарки-пули контролировали стадо и безо всяких команд, но делать им было особенно нечего. Коровы дисциплинированно шагали привычной дорогой к деревне, чтобы на полпути разделиться — одна группа направилась в сторону усадьбы. Утром они еще шли через солончаковую впадину — сами не понимали, почему, может, чтобы не надо было идти вверх по траве, — но теперь возвращались по утоптанной дорожке.

Всего каких-то двадцать четыре часа назад именно здесь от сильной жары начала никнуть на ходу одна статная корова. Поначалу думали, у нее просто голову вдруг повело, но животное слабело, замедляло шаг, сколько пастухи ни понукали. В конце концов коротко замычала, вытянулась, на морде выступила пена. Пареньку казалось, будто каждый вздох, со свистом выходивший изо рта животного, сжимает ему грудь, — корова была из его стада. Мухи и слепни, почуяв происходящее, роились над ней, заползали во влажные ноздри и вылетали наружу, сколько пастух ни хлестал по ним курткой. Старик равнодушно глядел на предсмертные судороги, но параллельно следил за стадом и, похоже, что-то заметил, потому что поспешно послал собак отогнать сгрудившихся в страхе телят. «Чтоб не видели,» — произнес он и принялся щелкать кнутом. Коровы разом резко задвигались, сильно забили хвостами по бокам, с краю забегали, переходя на рысь, посредине начали вскидываться, ставить передние копыта друг другу на спины. Бык, шедший во главе стада, беспокойно заревел и сдвинулся с места только когда волна дошла до него. У паренька при виде пены на губах умирающей коровы пересохло горло, но один он пить не хотел, сначала предложил старику, но тот даже руку не протянул за бутылкой. «Иди, на помощь зови,» — только и сказал. Паренек нерешительно посмотрел на старика. «Забивать будем?» «Да. Ей так лучше будет, все равно не оклемается.» Молодой пастух неловко присел перед лобастой мордой, словно хотел перехватить взгляд наливающихся кровью глаз. «А ведь вчера еще ела… — пробормотал он. — Теперь вот, лежит… Тери!» «Шевелись давай!» — рявкнул на него старик. «Я тут с ними разберусь…»

Хутор Бажо — мазанка в степи. Пока бежал к ней, несколько раз зажмуривал глаза, потом открывал, как будто пробовал понять, как это, когда обухом по голове. Раз солнце так жарит, думалось ему, кровь быстро высохнет, следов не останется, песок мигом занесет.

Когда прибыл с подмогой, корова уже была при смерти. Тело едва заметно начало распухать, легкие работали едва-едва, все реже выталкивая заглатываемый воздух. Удар был быстрым и гуманным, рассчитали наверняка. Спустя несколько мгновений корова обмякла, превратилась в безжалостно неподвижную тушу с вытянутой шеей в луже крови. Так ее и оставили на съедение мухам, только в хозяйство сообщили, чтобы прислали забрать животное. Подавленное настроение, правда, до вечера не отпускало. Хоть бы дождь пошел или ветер какой посвежее подул, что угодно, только не эта жара, кузнечики, слепящее небо. Паренек все видел перед собой лужу крови, облепленную голодными жуками, чувствовал запах, который принадлежал живому животному, но уже и трупу тоже, вспоминал траву, головки цветов, застрявшие в трещинах копыт, как вздымались вверх дрожащие ноги, думал про рога — как они вонзились в песок до самого основания, про набухшее вымя, из которого сочилась водянистая желтая жидкость и, завихряясь, обретает ржавый цвет; на глаза —

Все это произошло накануне.

Сейчас же они снова приближались к хутору. Но как только он остался позади, коровы разом принялись испуганно и коротко мычать. Особенно заволновался бык: широко расставив ноги, он шумно задышал, закачал головой вправо и влево, после чего двинулся вперед. Коровы, телята и волы плотными группами пошли за ним и шли так до того травянистого пригорка, где вчера прикончили их товарку. И там остановились, как единый организм. У быка из глотки вырвался страшный рев, вслед за ним все стадо взвилось на дыбы. Пуская слюну, животные буравили головами оседающий песок и так закружились хороводом, вскидывая задние ноги. Все бодались и топтали друг друга, в глаза коров дробью бились полчища насекомых. Только бык стоял один на травянистом пригорке и, высоко поднимая переднюю ногу, с силой стучал ею в землю. Вскоре стадо уже плавало в облаке густой пыли. Собаки окружили его, растерянно подвывая, словно увиденное одновременно и притягивало их, и отталкивало, но вцепиться в напряженные сухожилия они не смели. Младший бегал и кричал, но стук рогов проглатывал его голос.

— Что теперь будет? — спросил он, тяжело дыша.

— А ничего, — ответил старик, почти не повысив голос. — Ступай на хутор, пусть идут сюда, кто сможет — с собаками, с вилами…

Там, где пыль немного рассеивалась, можно было увидеть окровавленные бедра, опущенные, взмокшие головы и совсем рядом — совершенно одуревшего теленка, рухнувшего на передние ноги. Коровы уже и к самим себе лишись жалости.

Мальчик этого испугался, старик же как раз поэтому и был спокоен. Он знал, что в паре сотен метров от этого места они снова побредут тупо и смирно по пустынному лугу, словно память и ярость разом в них застынут.