Окруженный со всех сторон Будапешт уже полностью на осадном положении. Периодически возникает Дёрдь Ацел* и шепотом сообщает, что в квартире госпожи Лурье на шестом этаже прячутся двое французов-военнопленных, мы даже ухитряемся с ними поговорить, но как-то помочь может только KISKA — Вспомогательная служба охраны общественного порядка**. Они добывают автомобили, укрывают людей и, например, меня якобы не узнает тот парень, с которым мы уже четвертый год живем в одном доме и который, естественно, знает обо мне все, в том числе и тот факт, что я исчезла и с июня обо мне нет никаких вестей. И вот приходит группа этой службы, у всех проверяют документы, и парень этот с серьезной миной читает вполголоса: «Ирен Корниш, художница-прикладник, беженка из Трансильвании,» — и сочувственно качает головой, глазом не моргнув при этом. По ночам с грохотом носятся машины, гремят выстрелы; сообщник и товарищ моего хозяина по убийствам врывается в дом в простреленном пальто: «В меня какая-то сволочь стреляла.» У брата Семерце (или, скорее, у Ацела) в прихожей пирамидками сложены ручные гранаты, пистолеты, патроны, но я, разумеется, ими не пользуюсь. Один пистолет, впрочем, кладу себе в карман: если меня-таки схватят, в крайнем случае застрелюсь. Надоела уже вся эта бойня; женщина не должна убивать, нехорошо это. Когда рубеж улицы Паннония наконец взят, и брату Семерце приходится бежать, я ему даже помогаю. Переодеть ни во что уже не могу, времени на это нет, но прикрываю его отход, пока он перелезает через забор за домом и бежит в сторону Дуная. Мне потом за это досталось — напрасно я оправдывалась, мол, врагам никого не выдаю, каким бы мерзавцем и убийцей человек не был, предпочитаю оставлять такие вещи на суд судьбы.

— Идем, радость моя, — беру девушку за руку и веду к шикарному, наимодерновейшему грамофону Ацела, на котором до сих пор нилашисты только «Ловца жемчуга»* и прочие модные шлягеры крутили, и открываю кровать, куда спрятала от них чудесную ацеловскую коллекцию пластинок: народная музыка, венские классики, Бах, Шопен, Моцарт, оперы целиком, все на свете — штук двести пластинок примерно. Делаю знак девушке, чтобы выбрала, какую поставить. Девушка бросает взгляд на пластинки, после чего аккуратно закрывает патефон, сует его подмышку, отдельную коробочку с иглами кладет в карман и бодро выходит на лестницу, с милой улыбкой машет мне на прощанье. Я, разинув рот, смотрю ей вслед. Полненькая такая девушка, первая в моей жизни девушка-солдат. Отличные сапоги из мягкой кожи, легкая, толстая куртка (фуфайка), под форменной шапкой видно, что густые волосы уложены венком вокруг головы. Выхожу за ней с каким-то смутным чувством, словно сама себя пытаюсь успокоить: она, наверное просто в подворотне хотела завести патефон или на улице, с товарищами послушать, вот и пластинки у меня остались, но только успеваю дойти до ворот, а ее уже и след простыл, как раз попыхивая отъезжает джип.